ЛАНДАУ И ДЕНЬГИ

Из воспоминаний Эллы Рындиной
(из наших архивов)
Дау никогда не был жадным и всегда был рад доставить кому-то удовольствие, если это могли сделать деньги. Однако, у него имелись выработанные правила и теории, которым он подчинялся и в отношении денег. Так, у него было расписано в процентах, как он собирается распределять свои доходы. Семьдесят процентов всех доходов (а не шестьдесят процентов, как пишет Кора) он отдавал жене на хозяйство, 30 % оставлял себе. Из них 10 % посылал маме с очень милыми записочками. Вот некоторые из них:
"Дорогая Сонюрочка, Гарик еще на даче, но скоро вернется. Возможно, скоро буду в Ленинграде, но еще толком не знаю. Привет Эллочке и Зигушу. С наилучшими пожеланиями. Лева. октябрь 1950 г"
"Дорогая Сонюрочка. Очень хорошо отдохнул на юге и сейчас чувствую себя гораздо лучше. В Ленинграде буду, по-видимому, в начале апреля. Крепко жму руки Эллочке и Зигушу. Лева. . 16/II 53 г. "
"Дорогие мои, у нас все слава богу в порядке. Надеюсь, что у Вас тоже. В начале апреля обязательно буду в Ленинграде, так что скоро увижу всех вас. Крепко целую. Лева. 17/III 53 г."
 Записки писал собственноручно и каждый месяц сам отправлял деньги по почте. Если его доходы уменьшались, то соответственно в процентах уменьшались и посылаемые суммы.
Знаю, что ежемесячно он отправлял деньги физику Румеру, находившемуся в ссылке. И Румер был не единственный. Остальное оставлял себе, по его выражению, "на разврат"
В основном это уходило на такси, подарки и всякие мелочи. Лишь одна из его немногочисленных дам по прозвищу "Пупсик" оказалась достаточно алчной, получив от него холодильник и другие крупные подарки.
Были всякие смешные истории. Например, Кора купила ковер, положила его в кабинет Дау. Считалось, что это расход на "на разврат". И она потребовала с него дополнительные деньги за ковер. Ковер полежал немного у Дау в кабинете, затем Кора сказала, что то ли у Гарика холодно, то ли что-то еще, и забрала ковер. Но тут Дау взбунтовался и потребовал вернуть деньги обратно. Должен быть порядок.
Когда Дау приезжал в Ленинград, он время от времени водил меня с мамой в ресторан. Мама особенно любила эти походы с ним. Дау обычно не скупился на чаевые, но счет проверял всегда, причем делал он это моментально, не успевал счет коснуться его рук. Если счет оказывался завышенным – чаевых не давал совсем и указывал официанту на ошибку, а нам говорил: "Не люблю, когда меня обманывают".
Или еще пример. Дау как академик мог получать вновь изданные книги в академическом магазине. Эти книги просто так было невозможно достать. Он давал моему папе списки, и папа отмечал, что из этих книг он хотел бы иметь. Дау покупал их для него, папа был очень доволен. Но самое смешное, что Дау вычитал мизерную сумму, которую стоили книги, из тех денег, которые посылал нам. Папа только плечами пожимал и ничего не мог понять. Ведь он знал, что Дау денег не жалеет, и что нам его никто не просил посылать деньги – это была целиком и полностью его инициатива.
Однажды я поставила Дау в неловкое положение. Будучи студенткой, приехала к нему на зимние каникулы и попросила его взять мне обратный билет в общий (некупейный) вагон: в это время ехали студенты, и мне там было веселее. Тогда было невозможно купить билеты в кассе, и Дау обычно заказывал мне билет через хозяйственного администратора Академии Наук, весьма важного и вальяжного дядю. Дау был очень озадачен: "Как же я буду такое просить? Ведь он подумает, что я жалею для тебя денег". Но, тем не менее, он отнесся уважительно к моему пожеланию, а не сказал: "Поедешь купейным, иначе мне заказывать неловко".
Мне кажется, что Дау было трудно обращаться с деньгами, он был очень непрактичен и не понимал, что чего стоит, а разбираться в этом ему было неинтересно. Как-то во время моего пребывания упал телефон (по-моему, это я разбила его). Дау очень расстроился: "Что же теперь делать?" Он выглядел так беспомощно и смотрел с недоумением. Со свойственной мне практичностью – я сообразила: "Да позвони в институт!" (Благо, институт находился в том же дворе.) Дау позвонил, и ему сказали, что механик сейчас придет. На лице Дау появилась улыбка, но тут же погасла. В чем дело, я поняла только тогда, когда он хитро улыбаясь, сказал: "А теперь ты будешь решать, сколько ему нужно дать на чай".

Лев и Соня Ландау, Зигуш Бродерзон, Давид Ландау. Ленинград, начало 1930-х