Свидетели Голодомора: люди падали и падали
Когда Анастасия Клеванская (слева) фотографировала участников встречи в Музее Голодомора, она еще не знала, что найдет там показания, как трагедия коснулась и ее семьи Она смотрит в один из томов Черной книги Украины, где собраны имена умерших во время Голодомора 1932-33 годов, а также воспоминания свидетелей из разных регионов. Этот том - о Черкасской области. Запись в книге о Мотроне Клеванском "Вот он - Мотрон Клеванский - мой прадед. Отец рассказывал о нем. Я не углублялась. Но я все-таки нашла его!" То, что музейная встреча со свидетелями Голодомора может превратиться и в открытие, касающееся именно ее семьи, и то, что трагедия прошлого столетия может быть так близко, ошеломило девушку. Николай Онищенко, Зиновий Масло и Тамара Бедренко у Музея Голодомора в Киеве ВВС Украина публикует воспоминания свидетелей, услышанные в тот день киевскими школьниками. Что мы ели? Все Зиновий Масло: Я родился в Киевской области, в Фастовском районе. Отец и мать были крестьянами, у них было где-то гектара три земли. Кроме того, отец еще и сапожничал, чтобы как-то подзаработать. Родился в 1922 году, так что в 33-м я был подростком. Когда государство все начисто отобрало, люди начали умирать. Как-то отец подсчитал: за сутки умерло 14 душ. Нашему кладбищу 100 лет. Примерно пятую его часть сегодня занимают могилы тех, кто умер только за одно лето - 33-го года. "Ты должен вывозить мертвых" Сельсовет выделял лошадь: ты сегодня должен вывозить мертвых, ты - завтра. Как-то председатель сельсовета говорит: "Заеду к Лавриненко, там заберете мертвую девушку. Где? Вон, на печи". Мы ее стащили оттуда, вынесли на улицу, а она уже давно лежала. Конь захрипел от этого запаха. Вывезли, бросили в братскую могилу. Что мы ели? Все. Живности уже никакой не было. Но где-то еще что-то росло. Лебеда белая и красная, чтобы набить желудок. В лесу была медуница. На чердаке висели шкуры. Отец достал их, сбрил шерсть, и эти шкуры мы варили. Я ходил на реку, и из реки вытаскивали корень, не помню, как его называли, сушили и ели. До сих пор запах тех галушек помню Тамара Бедренко: Родилась в 1928 году в Киевской области. Отец был кузнецом, так и же, как вся его семья. Имели кузницу. Мне было 5 лет, когда наступил голод. Есть было не ничего, одни слезы. Плакали день и ночь. Собирали желуди, герань, мерзлую картошку, червячков. Из этого варили суп. Мои родители пошли в колхоз, но до этого приехали и забрали весь инвентарь из кузницы. Правда, оставили корову, которой мы и спасались. Мы не пухли. А соседи очень пухли. Люди падали и падали На дорогах люди падали и падали, и их никто не закапывал. И собак не было, и котов. А вот вороны растаскивали понемногу. Потом инвентарь отцу вернули, а наша кузница стоит до сих пор. Пока отец работал кузнецом, мать была на поле. А нас оставляла дома. Лежали на печи. А мать спрятала на печку немного галушек - на черный день. Мы лежали голодные и ждали, когда мать придет, немного галушек даст. Тут пришли три мужика, все перерыли в доме - и в печи, и на грубе, и на трубе. И нашли ту сумку с галушками, забрали. Мы все трое бросились на них, галушки рассыпались на полу. Мы давай их есть - сухие грызем, но не даем им забрать. Мать приходит с поля, голодная, холодная. И поет: "На чужій роботі тяжко натомлюся, а прийду додому - сльозами заллюся. У холодній хаті нічим протопити. Ой, дай мамо їсти, плачуть діти". А мы с печи говорим: "Мама, мы не голодные, мы галушек наелись". До сих пор помню запах этих галушек. Вот Зиновий Иванович говорит, что им лошадь давали - мертвых хоронить. А у нас такую ​​лошадь украли и зарезали ночью. На почте был суд - народный. Присудили их взять. А нам от той лошади бросили куски кишечника. Отнесли мы их домой, и была нам с этими кишками великая Пасха. Это страх с огромными глазами Николай Онищенко: Я родился в селе Нововасильевка в прошлом веке, в 1925 году. Это 7 км от города Бердянска. У моего деда, который был обычным крестьянином, было три сына и две дочери. Он с некоторой фантазией построил дом на высоком склоне, с которого я смотрел на мир. И видел его аж до Азовского моря. Еще до Голодомора мой дед имел землю, вся семья на ней работала, и они жили более или менее нормально. Конечно, власть хотела, чтобы они работали на государство, а не на себя. Начали организовывать колхозы. Туда никто не хотел идти. Тогда у деда сначала забрали две лошади, а потом все остальное. А дальше начали забирать хлеб. Сначала в больших селах. Помню, как мать сказала, что и в нашем селе бригады начали забирать хлеб. Это было так напряженно. Я примерно такую ​​же напряженность помню, когда начались налеты немцев. Это страх с огромными глазами. Я сам видел, как начали ехать подводы, по 4-5 мужчин заходили в каждый дом. К нам тоже зашли, начали искать, допрашивать про хлеб. У нас хлеба не было, потому что отец тогда уже работал грузчиком в Бердянске в порту. Но у нас был узел с кукурузным зерном, который мать попыталась спрятать в бочку. Высыпала огурцы, вылила рассол, положила узел, огурцы - сверху. И здесь они заходят: где хлеб? Ищите - на чердаке, во дворе. Один говорит: а что это у тебя огурцы сухие? Полез туда, вытащил. Мать закричала, мы тоже с ней. Он ушел, она за него, мы - за ее юбку. И такой крик поднялся по всему селу. Это было так страшно, что даже собаки спрятались. Я выжил только потому, что отец работал в порту, и им выдавали пайки. Он привозил мятую хамсу, и мать пекла ее на печи. "Нету хлеба, нету сала, потому что советская власть забрала", - вспоминал, когда мне надевали красный галстук и комсомольский билет вручали Еще мы ходили на поле колоски собирать, но и это запретили. Мы, дети, очень боялись объездчиков, которые на лошадях охраняли поля. Как-то все вдруг кричат: объездчик едет! И убегают. А я был маленьким. Услышал коня, он подъехал, я повернулся к нему, посмотрел ему в глаза, а он отвернулся, плюнул и уехал. Весной мать уже говорила: не выходи на улицу, потому что тебя съедят. Начался каннибализм. Это сейчас все думают, как похудеть, а тогда это непривычно было, если человек толстый. Об этом голоде всегда молчали. Хотя в нашем селе дети пели песенку, которую я до сих пор помню: "Нету хлеба, нету сала, потому что советская власть забрала". И я ее вспоминал, когда мне надевали красный галстук и комсомольский билет вручали. "Голодомор. Мы думаем, что все" Теперь я еще и стихи пишу. "Голодомор. Ми думаєм, що все - їм вічна пам'ять, царствіє небесне. Злочинців тих, що відповідь несуть, давно немає, і кара їм словесна. Але не так. Мільйони душ волають, без спокою закинуті тіла. Над нами чорна аура літає, з прокльонів передсмертних, сліз і зла. Мабуть, всім миром нам молебень треба в день пам'яті служить. Від чорних сил очистити нам небо - їх упокоїти, а нам спокійно жить". (Голодомор. Мы думаем, что все - им память вечная и царствие небесное. И кровопийц тех, что несут ответ, давно уж нет, и кара им словесная. Но все не так. И миллионы душ взывают к нам всегда, тела без отпевания покинутые, Их черные проклятья, слезы, зло - над нами крыльями недобрыми раскинуты. И мы всем миром в этот скорбный день должны служить молебен поминальный, От черных сил очистить небо, гнев унять, жить дальше, слыша колокол печальный. - перевод Ред.).
"Этого не может быть!" - взволнованно говорит Анастасия Клеванская, ученица одной из киевских школ, которая вместе с одноклассниками пришла в Музей Голодомора.